Закладки

Черный замок над озером читать онлайн

приезжайте на метро. Выпьем, как полагается, а домой вас мой водитель доставит. Договорились?

Женя кивнула. Алла смотрела на нее через прищур, Кефирова смахнула испарину со лба, а у двух других сотрудниц свело челюсти от застывших слишком приветливых улыбок.



Вечером позвонила мама. Теперь в комнате, где прежде обитала Женя, поселилась тетя Ника, оставив свое жилище племяннице. Женя волновалась за маму, которой придется многое терпеть. Но больше, конечно, тревожилась за тетку, которую вряд ли что-то может остановить.

– У нас две новости, – почему-то стала шептать мама.

– Хорошая и плохая, – догадалась Женя.

– Почему? – удивилась мама. – Нет, обе хорошие. Хотя я и не знаю точно. Тут к нам приезжал сосед по даче, Саленко, с предложением.

– Кому он сделал предложение? – удивилась теперь Женя.

– Всем нам. Он предложил построить для нас новый дом. Разумеется, не такой большой, как прежде. Сказал, размером шесть на восемь. Даже пообещал воду подвести и сделать автономную канализацию.

– С чего вдруг?

– Небезвозмездно, разумеется. Он построит нам новый дом, а мы за это переписываем на него часть нашего участка, которая граничит с его землей. Ему надо восемь соток.

– То есть мы отдаем ему все наши сосны.

– Жаль, конечно, – вздохнула мама, – это ж восемь соток. Но, с другой стороны, нам-то самим дом не построить, даже самый маленький. А Саленко говорит, в том, что он предлагает возвести, будут две спальни и маленький кабинет наверху, а на первом этаже гостиная с кухней и еще одна спаленка, не говоря уже о туалете и душевой кабинке.

– Надо брать, – поспешила согласиться Женя. Затем спросила: – А вторая новость какая?

– Даже не знаю, как и сказать. Вторая новость главная – Ника уже третий день не пьет.





Глава 7




Шашкин заглянул в Женин кабинет и махнул рукой:

– Евгения Николаевна, попрошу зайти ко мне.

Сначала Женя не поняла, зачем понадобилась ректору, но потом вспомнила вчерашний разговор и его предложение выпить коньячку. Вдвоем они шли по коридору. Попадающиеся им навстречу студенты, преподаватели и сотрудники, приветствуя ректора, жались к стенам и бросали быстрые взгляды на Лукошкину.

В кабинете все уже было готово. На большом столе для заседаний была расстелена бумажная скатерть, на которую выставлены закуски – тарелочки с нарезанными лимоном, сыром, бастурмой, вазочка с фруктами и большая плитка шоколада.

Максим Анатольевич достал большую хрустальную бутылку и поставил её перед собой.

– Мне стыдно признаться, – попыталась отговориться Женя, – но я опять сегодня за рулем.

– Мой водитель вас отвезет, – не принял возражений ректор.

Он указал на стул, опустился за стол сам и начал открывать бутылку, продолжая говорить.

– Если вы считаете, что я выпиваю с каждым принятым на работу сотрудником, то ошибаетесь. Если думаете, что я алкоголик и просто ищу повод для выпивки, то ошибаетесь вдвойне. Тем более тут такой коньяк, который я хранил почти полтора десятка лет.

Шашкин до половины наполнил два коньячных бокальчика, один из них вручил Жене.

– Подержите фужер в ладони, чтобы напиток нагрелся до температуры тела. Только так пьют хороший коньяк. Всякое другое пойло можно охладить и проглотить залпом и еще запить соком, как делают сейчас многие, чтобы не было неприятных ощущений. А этот коньяк дарит вкус, аромат и радость. Это вообще не коньяк, а немного радости в хрустальной бутылке. После второй рюмки уже забываешь, что наш мир несовершенен, а если мы с вами выпьем всю бутылку…

– Я не смогу, – призналась Женя.

– Так я и не заставляю. Просто хочу выпить сегодня именно с вами. За вашего деда, которого я знал, может, и не очень хорошо, однако достаточно, чтобы сказать о нем пару слов. Это был исключительно порядочный и честный человек. Он помог многим. Есть такая шутка, будто журналистика – вторая древнейшая профессия. Что ж, отчасти правда. Хрущев вообще называл журналистов подручными партии. Было и такое. Но дед ваш, Евгения Николаевна, так смотрел людям в глаза, что от его взгляда подлецам становилось не по себе, а честные люди начинали верить, что все в мире будет хорошо, когда на земле есть такие люди. Я помню его руки – руки труженика…

– Дедушка даже дом на даче своими руками построил, – вставила Женя. – Правда, дом сгорел на днях.

– Жаль, но дело наживное, – покачал головой Шашкин, – никто не погиб, и то хорошо. Давайте же выпьем за вашего деда. За то, чтобы земля была ему пухом и чтобы там, где он сейчас находится, его любили и уважали так же, как и при жизни.

Женя сделала маленький глоток.

– Не так, не так! – встрепенулся ректор. – Подержите коньяк немного во рту, пусть он слегка пощиплет язык, и только потом проглатывайте.

Женя так и сделала, осушив свой бокальчик. Шашкин дождался окончания процесса и продолжил разговор:

– На самом деле я вчера немного слукавил, когда пытался вспомнить имя вашего отца. Я его хорошо помню. Просто этот Нильский позвонил проректору, и Кэлман пришел просить за вас. Я бы отказал ему сразу, чтобы не быть ничем обязанным этому человеку, но он назвал вашу фамилию, и я решил проверить, родственница вы уважаемым мною людям или просто однофамилица.

– Вам не нравится Василий Трифонович?

– Только между нами – на дух не переношу. Как ученый и преподаватель Кэлман – полный нуль, даже нуль с минусом. Журналист, ни дня не проработавший в печати. У него, кстати, нет даже базового образования. Опубликованных работ мало. Я просмотрел темы его диссертаций. Кандидатская посвящена внедрению принципа плюрализма на страницах советской печати. Во времена Горбачева это было модно. А докторская и того хуже: «Журналистика переходного периода как важнейший рычаг демократизации постсоветского общества». Не тема, а прямо лозунг с плаката. Не ученый, а услужливый лакей, так и слышишь его вопрос – чего изволите? Но хуже всего, что он лакей с амбициями. А главное, везде пытается пропихнуть своих людей – таких же холуев, как сам. Вот почему я не хотел принимать вас на работу. Тем более что вакансий сейчас действительно нет. Через год только появятся, когда я выгоню отсюда кое-кого. А пока потерпите немного.

– Простите, Максим Анатольевич, но ведь идея преобразовать журфак в самостоятельный институт, говорят, именно ваша.

– Так я и не скрываю. Самостоятельное учебное учреждение – это отдельное финансирование. Большие бюджетные вливания, не говоря о средствах, получаемых за коммерческое обучение. Сейчас пока все эти средства уходят в кассу университета, нам достаются лишь крохи с барского стола. Больше, конечно, страдают естественно-научные факультеты, где фактически прекратилось финансирование научных и исследовательских программ. Зато ректор и два десятка его приближенных получают несусветные оклады. На одну только личную безопасность ректора сейчас тратится в месяц столько, что можно целый год содержать физическую лабораторию со штатом сотрудников в десяток человек. А ведь у ректора есть еще и приглашенные советники – юристы, маркетологи какие-то, которым выплачиваются сумасшедшие гонорары. Через год, когда у нас уже будет выделено отдельное финансирование, мы не только поднимем зарплату профессорско-преподавательскому составу, но и создадим свою учебную теле– и радиостудию с самым современным оборудованием. А посмотрите, какая сейчас техника на кафедре визуальной журналистики! Если у кого-то из преподавателей хорошая камера или компьютер с мощным процессором, то они точно личные, за каждую эту вещь преподаватель отдал полугодовую зарплату, отказывая себе и своей семье в самом необходимом, лишь бы студентов обучать как положено… Мда… Нынче большие деньги закачиваются в образование, да вот только уровень образования падает год от года. И основная причина этому – то, что выделенные на учебный процесс средства используются не по назначению. А проще говоря, разворовываются. Причем разворовываются почти в открытую. Каждый год перед наступлением зимы у нас начинают ремонтировать кровлю зданий. Каждый год! Будто и не было прошлогоднего ремонта. Причем квадратный метр крыши по стоимости дороже метра дорожного полотна какого-нибудь хайвея в Калифорнии. И ведь никого не смущает, что никаких работ не проводилось ни в этот год, ни в прошлый, ни в позапрошлый. Залезают на крыши какие-то личности, сидят там, курят, бросают сверху окурки и поплевывают на студентов, как будто так и надо. Все воруют. А в былые годы только за одно подозрение в нечистоплотности люди постов лишались. Ваш дедушка ушел из секретарей правления, когда его дочь заподозрили в связях…

Шашкин посмотрел на Женю и замолчал. Потом все же продолжил:

– Я что-то не то говорю? Или вы не знаете этот случай?

– У моего дедушки были две дочери, – напомнила Женя. – И имена обеих переводятся «Победа»: мою маму зовут Виктория, а тетя – Ника. Никаких скелетов в шкафу у нашей семьи нет, все говорится в открытую. Просто я не помню тот случай, о котором вы упомянули.

Максим Анатольевич дернул плечом.

– Дело давнее. На квартиру вашего деда пришли с обыском. Якобы была получена информация, что его дочь хранит и перепродает краденые вещи. Потом все, разумеется, прояснилось. Оказалось, одна из дочерей Владимира Владимировича была знакома с молодым человеком, промышлявшим квартирными кражами. Группа воров, которыми он руководил, обчищала дома состоятельных горожан, извлекавших, как тогда говорилось, нетрудовые доходы: работников торговли и общественного питания, зубных техников, валютчиков и фарцовщиков. Не знаю уж, кого именно, Викторию Владимировну или Нику Владимировну, задержали и отправили в следственный изолятор, но Владимир Владимирович сразу сложил с себя обязанности секретаря правления городского Союза журналистов. А позже, конечно, открылось, что дочь его ни при чем. Некий молодой человек, ухаживавший за ней, делал ей подарки, стоимость которых девушка не могла знать. Как и того, откуда он брал эти вещи, сие тоже было ей неведомо. Любовь – штука такая…

Максим Анатольевич замолчал и прислушался.

– Я, кажется, забыл запереть дверь приемной, и теперь там кто-то находится.

Шашкин поднялся, направился к выходу в приемную, но створка тут

Книга Черный замок над озером: отзывы читателей