Закладки

Все пропавшие девушки читать онлайн

из памяти, стоило их миновать. Метафора всего, что мне нравилось в Филадельфии. Ритм: можно раздробить день на список дел, контролировать часы, склонять их к своим желаниям. Нетерпеливость кассира в круглосуточном магазине за углом; его привычка глядеть в кроссворд, избегать визуального контакта. Анонимность всего и вся. Поток пешеходов, которых видишь в первый и в последний раз; поток вероятностей.

Проезд через эти три штата по духу напоминал жизнь в большом городе. Только первая часть пути всегда намного быстрее второй. Чем дальше на юг, тем реже города; однообразие пейзажей вселяет уверенность, что катишь по заколдованному кругу: это уже проезжала, и это, и это тоже. Тысячу раз.

На территории Виргинии зазвонил сотовый. Я пошарила в сумочке, удерживая руль одной рукой; «хендз-фри» не нашла, плюнула, нажала «ответить».

– Алло!

– Привет! Слышишь меня?

Голос Эверетта. Слишком резкий. То ли по громкой связи говорит, то ли с рецепции.

– Слышу. Что случилось?

Эверетт выдал нечто неразборчивое, я уловила обрывки нескольких слов.

– Пропадаешь! Что-что? Повтори!

Я почти кричала в трубку.

– Просто я тут перекусываю. На ходу. Хотел узнать, как ты. Покрышки не подводят?

По голосу было слышно, как он улыбнулся.

– Нет, в отличие от сотовой связи.

Эверетт рассмеялся.

– Скорее всего, совещание затянется до вечера. Позвони, когда будешь на месте. Обязательно позвони, слышишь? Чтобы я знал, что ты добралась.

Я подумала, не перекусить ли и мне тоже. Но на многие мили было только шоссе и поля, поля, поля.





* * *


С Эвереттом я познакомилась год назад, на следующий вечер после того, как мы определили папу в заведение. Я вернулась домой на машине, усталая, вымотанная; на полпути лопнула покрышка, пришлось менять ее самой, под дождем – несильным, но упорным.

К квартире подошла, готовая разрыдаться. Сумка на плече, рука дрожит, ключ не попадает в скважину. Чтобы успокоиться, прижалась лбом к деревянной двери. Тут, в довершение всего, открылся лифт и выпустил соседа, парня из квартиры 4А. Я спиной чувствовала его взгляд; мне казалось, сосед ждет неминуемой истерики.

Вот что мне было известно про этого типа: включает музыку на полную громкость, постоянно водит гостей, причем в самое неурочное время. В тот раз рядом с ним – расхлябанным, всклокоченным, поддатым – стоял другой мужчина – элегантный, выхоленный, трезвый.

Этот, из квартиры 4А, иногда улыбался мне, если мы пересекались на лестничной клетке, и один раз придержал для меня лифт. Нормально для города. Соседи появляются и съезжают. Лица изглаживаются из памяти.

– Привет, 4С, – заплетающимся языком проговорил сосед и покачнулся.

– Николетта, – поправила я.

– Николетта, – повторил он. – А я – Тревор.

Тому, второму, явно было неловко за 4А.

– А это Эверетт. Похоже, тебе не повредит выпить. Давай к нам. По-соседски.

Я подумала, что «по-соседски» было бы еще год назад узнать мое имя, и шагнула к себе; но мне и впрямь требовалось выпить. Ощутить расстояние между «там» и «здесь»; отстраниться от девятичасовой поездки «оттуда».

Тревор распахнул свою дверь. Тот, второй, протянул мне руку и сказал «Эверетт», будто слова Тревора не считались.

К моменту выхода из квартиры 4А я успела рассказать Эверетту о папе и о заведении, и он одобрил наши с братом действия. Еще я рассказала о лопнувшей покрышке, о дожде и о своих планах на лето, когда у меня длинный отпуск. Полегчало. Наверняка причиной была водка, но хотелось думать, что причина – Эверетт. Тревор все это время храпел на диване.

– Мне пора, – сказала я.

– Я тебя провожу, – сказал Эверетт.

Голова кружилась, мы молчали. Моя рука легла на дверную ручку. Эверетт продолжал стоять рядом. Ну и что в таких случаях делают взрослые дяденьки и тетеньки?

– Хочешь зайти?

Он не ответил, но последовал за мной. Застыл в лаконичной кухне, откуда хорошо просматривалась моя студия-лофт – единственная комната с окнами до потолка, с прозрачными шторами, закрепленными прямо на трубах, отделяющими спальную зону. Кровать была не застелена, она как бы приглашала; я ее видела сквозь шторы и знала, что Эверетт видит то же самое.

– Вау, – сказал он.

Конечно, это «вау» относилось к мебели. Я ее выуживала по комиссионкам и блошиным рынкам, меняла обивку и собственноручно красила в яркие цвета.

– Чувствую себя Алисой в Стране чудес, – сказал Эверетт.

Я сняла туфли, облокотилась на разделочный стол.

– Ставлю десять баксов, что ты «Алису» не читал.

Эверетт улыбнулся, открыл мой холодильник, достал бутылку воды и сказал:

– Выпей меня.

Я рассмеялась.

Тогда он вынул визитную карточку, ткнул пальцем в номер телефона, склонился ко мне, на миг коснулся губами моих губ и произнес:

– Набери меня.

И я это сделала.





* * *


Я уже думала, что никогда не выеду из Виргинии: белые фермы среди холмов, стога сена среди пастбищ. Наконец, горы: дорожные ограждения, предупредительные знаки «Включить противотуманные фары», перебои в работе радио. Путь перевалил за половину; казалось, оставшееся расстояние растягивается пропорционально расстоянию преодоленному. Принцип относительности.

Дoма и ритм другой. Люди движутся медленнее, меняются меньше, даже за десять лет. Кули-Ридж держит тебя за ту, кем ты всегда была. Я почти не сомневалась: стоит свернуть с хайвея, нырнуть под мост, выехать на главную улицу – и сейчас появится Чарли Хиггинс или кто-нибудь из его присных, прислонившийся к ободранной стене супермаркета «Си-Ви-Эс». Сейчас я увижу, как Кристи Поут кадрит моего брата, а он прикидывается, что не замечает – хотя оба давно состоят в браке, причем не друг с другом.

Может, дело во влажности воздуха; воздух в наших краях что сироп на полу – подошвы отрываешь с вязким чмоком. Может, дело в близости гор: их формирование заняло тысячу лет, плиты потихоньку движутся под землей, деревья выросли и окрепли задолго до моего рождения и останутся после моей смерти.

Эффект котловины: пока сидишь внизу, ничего не видишь, кроме подножий гор и леса. Да, наверно, так.

Еще плюс десять лет и сто миль – и я пересекла границу штата. «Добро пожаловать в Северную Каролину!» Деревья мощнее, воздух гуще. С возвращением, Ник.

Детали в углах поляроидного снимка обретают четкость, мозг перезагружается, воспоминания всплывают кадр за кадром. Призраки обретают плоть. Коринна бежит по обочине передо мной, голосует: ноги блестят от пота, юбка надувается ветром от пронесшейся машины. Байли отстраняется, дыхнув алкогольными парами. Или это от меня водкой пахнет…

Я разжала пальцы, которые секунду назад цеплялись за край кабинки чертова колеса. Захотелось коснуться их – Коринны и Байли. Заставить Коринну обернуться и сказать: «Не дрейфь, Байли», а затем поймать мой взгляд и улыбнуться. Но обе слишком быстро растаяли – впрочем, как и все прочее; осталась только боль утраты.

Плюс десять лет, плюс еще двадцать миль – и я вижу наш дом. С фасада. Заросшая подъездная дорожка, сорняки пробиваются сквозь слой гравия. Экранная дверь с треском распахивается. Голос Тайлера: «Ник?» Это уже не совсем воспоминание, это ближе, чуть ближе к реальности.

Я почти приехала.

Знакомые трещины на асфальте перед нашим поворотом, слева от светофора.

На углу новенький, заляпанный свежей грязью плакат: ежегодная ярмарка. Сердце подпрыгивает.

Вот и супермаркет сети «Си-Ви-Эс». Группка тинейджеров подпирает стенку, как раньше подпирал ее Чарли Хиггинс с компанией. Магазины на главной улице стоят по-прежнему, только трафаретные надписи на витринах не раз поменялись со времен моей юности. Лишь «Келли» как был пабом, так и остался; этакая веха, межевой знак, местный ориентир. Начальная школа, напротив нее – полицейский участок, где в самом дальнем шкафу пылятся папки с делом Коринны. Все свидетельства, все вещдоки свалили в коробку, задвинули в угол – потому что куда еще было девать Коринну? Она затерялась среди бумаг, забылась со временем.

Далее: электрические провода на столбах по обочине; церковь, которую посещали все – и протестанты, и прочие. За церковью – кладбище. Коринна заставляла нас задерживать дыхание, когда мы проезжали мимо кладбища. Заставляла распластывать ладони на потолке грузовика, лезла целоваться с двенадцатым ударом церковных колоколов. Не дышать рядом с покойниками, ни-ни. Даже после маминой смерти не унялась. Будто смерть – суеверие, плохая примета; будто ее можно перехитрить, если бросить щепоть соли через плечо или скрестить пальцы за спиной.

Я взяла сотовый и позвонила Эверетту. Попала на голосовую почту; впрочем, иного я не ожидала.

– Добралась, – произнесла я. – Уже на месте.





* * *


Дом я нашла точно таким, каким представляла все девять часов пути. Тропа от подъездной дорожки к фасадному крыльцу прекратила свое существование, Дэниел раскатал ее, приплюсовал к парковочной площади. Свой внедорожник он поставил под навесом, с самого краю, чтобы освободить место для моей машины. Сорная трава царапала мне икры, пока я на нетвердых ногах шагала с камня на камень, оскальзываясь, потому что камни были давно отшлифованы подошвами. Сайдинг цвета слоновой кости местами потемнел, местами выгорел на солнце; рябил перед глазами, заставлял щуриться. На полпути от машины к дому я начала составлять список важных дел: одолжить водяную пушку, найти косильщика с газонокосилкой, купить пару-тройку ярких горшечных растений для крыльца…

Я все еще щурилась, заслоняясь ладонью, когда из-за угла вышел Дэниел.

– Слышу – вроде твоя машина.

Волосы у него были длиннее, чем мне помнилось, – до самого подбородка. Такую же длину носила я, прежде чем уехать насовсем. Дэниел в то время стригся очень коротко, потому что как-то, когда он малость подзарос, ему сказали, что мы с ним похожи.

Теперь, когда Дэниел отпустил волосы, они казались легче, светлее; брата скорее назвали бы блондином, чем русым. Мои волосы, наоборот, с годами потемнели. Как и я, Дэниел еще не успел толком загореть, но ходил голый до пояса, и вот плечи приобрели под солнцем кирпичный цвет. За то время, что мы не виделись, он похудел, лицо стало резче и выразительнее. Теперь уже мы с ним едва ли сошли бы за родных брата и сестру.

Грудь у него была в грязных полосах, руки в земле. Он отер ладони о джинсы и шагнул ко мне.

– Видишь, успела до полчетвертого,

Книга Все пропавшие девушки: отзывы читателей