Закладки

Синдром отторжения читать онлайн

один из старых космодромов. Раньше через Тенешкино работали коммерческие компании, производились коммерческие рейсы. Но сейчас здесь обслуживаются только научно–исследовательские корабли — в основном ближнего диапазона. Вот, например, в окно вы можете увидеть…

— Это космодром или музей? — спросил я у Виктора. — Говоришь, везде так?

— А чего ты… — буркнул Виктор.

— Кстати, ровно год назад, — говорил экскурсовод, — отсюда был произведен запуск «Пульсара?12», беспилотного корабля, спроектированного командой инженеров нашего института, на котором был установлен фотонный двигатель последнего поколения…

— Точно музей, — хмыкнул я.

— Кто–нибудь знает цель миссии «Пульсара»? — спросил экскурсовод.

Ответила все та же девушка.

— Да, — согласился экскурсовод. — Мы называем это исследованием ближнего рубежа. «Пульсар?12» передает на Землю собранную информацию по радиосети, и скорость передачи данных сейчас составляет…

— И какой смысл в исследовании этого ближнего рубежа? — не выдержал Виктор. — Мусор от барж он, что ли, собирает?

— А фотонный двигатель? — сказал я. — Это чья–то дипломная работа, не иначе.

Виктор кивнул.

— И зачем тогда рассказывать нам об этом с таким пафосом?

— Ну, как же! — деланно возмутился я. — У института есть собственный беспилотник, который летит черт знает куда. Они, наверное, и послания для инопланетян туда записали.

Виктор фыркнул, едва сдержав смешок.

— Сегодня мы сможем посетить центр управления, — говорил экскурсовод, — а также выйти к взлетным шахтам после того, как закончится сервисное обслуживание и нам…

Экскурсовод неопределенно махнул рукой в сторону окна.

— Может, все–таки будет интересно, — с надеждой сказал Виктор.

Я отвернулся.

У ракеты, стоявшей в дальней шахте, суетились люди в блестящих комбинезонах. Рукав с лифтом отвели в сторону, но толстые шланги еще торчали из обгорелого корпуса. Солнце скрылось за облаками, и бетонное поле космодрома затянула пасмурная тень. Я подумал, что лучше бы навестил маму вместо этой тоскливой поездки, и полез за суазором, проверить сообщения, хотя и знал, что новых сообщений не приходило.

Экскурсовод рассказывал историю Тенешкино, а девушка рядом с ним постоянно спрашивала его о чем–то или, напротив, пыталась сама отвечать на его вопросы.

Я совершенно не видел ее лица.

— Ты бы хоть навел справки об этом космодроме, прежде чем нас на экскурсию записывать, — сказал я Виктору.

— Ой, да хватит уже ныть! Тебе ничем не угодишь! Смотрел я, не было почти ничего.

— Конечно, не было. Писать–то нечего…

— А ты хотел, чтобы тебя на «Патрокл» сразу пустили? И дали в кресле первого пилота посидеть?

— А сам бы ты этого не хотел?

Я не смотрел на Виктора, листая в суазоре переписку с матерью — все сообщения, сохранившиеся в истории, все ее надсадные жалобы и бестолковые расспросы. Вернувшись к последнему сообщению, я стал набирать ответ.

— Интересно, а кто это? — спросил Виктор, показав кивком головы на девушку.

Сердце сжалось у меня в груди.

— Мне кажется… — пробормотал я. — Мне кажется, это…

За окном что–то блеснуло, и через секунду послышался громовой раскат — как эхо от чудовищного взрыва. Невысокие строения космодрома захлестнула ударная волна, прилетевшая из–за туманного горизонта.

Виктор, хамовато оттолкнув парочку сокурсников локтями, протиснулся к экскурсоводу, который болтал о чем–то с девушкой, активно жестикулируя длинной костлявой рукой.

Начался ливень. Косые струи били в толстое оконное стекло, и силуэт обгорелой ракеты расплывался в потоках воды, таял, как огарок из воска.

Я напечатал на экранной клавиатуре, повернувшись к окну:

«О чем ты хочешь поговорить? Что произошло?»

— Так! — раздался голос экскурсовода. — Мне сообщили, что центр управления открыт для посещений. Давайте, чтобы не создавать толкучки, будем проходить группами по пять человек. Выстройтесь в очередь.

Послышались недовольные возгласы.

— Итак, первая группа…

Я искал в толпе Виктора, пока не заметил, что он уже выходит из накопителя вместе с девушкой и другими студентами.

«Приезжай», — написала мне мама.

Я встал в очередь — почти в самый ее конец, держа раскрытый суазор. За окном было темно, как ночью.

— Это на полдня растянется, — пожаловался мой сосед, но я даже не сразу понял, о чем он говорит — о ливне или о посещении центра управления полетами.

— Нелетная погода, — пошутил кто–то.

«Хорошо, — напечатал я. — Приеду, как только смогу. Возможно, сегодня вечером. — И, подумав, добавил: — Постараюсь освободиться пораньше».

Первая группа вернулась через четверть часа, однако Виктор не торопился ко мне подходить. Сначала он долго спорил с экскурсоводом, а потом остановился у окна и пытался рассмотреть что–то в дожде, прислонившись ладонями к стеклу.

«Постарайся», — пришло сообщение от матери, и, хотя это было всего лишь слово, высветившееся на экране, я тут же услышал ее голос — недовольный, брюзгливый, словно я обязан лететь к ней через весь город по первому же звонку.

«Если получится», — ответил я.

Когда Виктор вернулся ко мне, из центра управления уже выходила вторая группа.

— И как? — спросил я. — Что там?

Виктор пожал плечами.

— Увидишь. Хотя, честно, я и сам жалею, что сюда записался. К шахтам в такую погоду не пустят.

Я вздохнул.

— Интересно, в городе тоже идет дождь? — сказал я.

— Думаю, это из города как раз принесло, — сказал Виктор.

Я попал в центр управления только вместе с четвертой группой, где не знал никого, кроме одного невысокого коренастого парня, который примелькался мне на лекциях.

— Итак, святая святых! — бодрым голосом начал экскурсовод, повторяя вступительную речь в четвертый раз. — Отсюда осуществляется контроль за взлетом, посадкой, а вся связь с кораблями идет через эти вот терминалы.

— Но здесь никого нет! — Коренастый парень жадным взглядом осматривал пустые столы.

— Да, — согласился экскурсовод, — космодром в сервисном режиме. Как раз в честь нашего приезда.

Центр управления выглядел совсем не так, как в остросюжетных фильмах, — никаких экранов во всю стену, переливающихся голограмм и ярких полосок из светодиодов. Впрочем, я уже подготовился к разочарованиям. Это была скучная и серая комната, уступающая по размерам даже институтским аудиториям. В центре в четыре ряда стояли обычные офисные столы со старыми на вид терминалами; к полу и стенам были привинчены выкрашенные белой краской трубы, где, вероятно, проходила проводка; а роль огромного стереоскопического экрана, которые любили показывать в кино, выполняло широкое окно с армированным стеклом — такое же, как в накопителе.

Все это и правда походило на пропыленный музей космонавтики.

— А где информационный экран? — не выдержал я. — Куда выводится статус по полетам?

Экскурсовод забавно поджал губы и показал рукой на окно.

— Опускаются электронные шторы, — объяснил он, — и окно превращается в экран.

— Какой–то маленький центр управления, — пожаловался кто–то, и экскурсовод насупился.

— Отсюда, — с непонятной гордостью выдал он, — можно осуществлять одновременный контроль за четырьмя полетами! Есть также места для двух операторов, — экскурсовод подошел к высокому креслу, похожему на стоматологическое, и уперся рукой в подлокотник, — которые могут взять на себя полное управление кораблями и непосредственно из центра произвести взлет или посадку.

— Нейроинтерфейс! — послышался шепот за спиной.

Я прошелся между рядами офисных столов, игнорируя настойчивое «ничего не трогайте» экскурсовода. На тонких вогнутых мониторах были заметны пыль и отпечатки пальцев, огромные эргономичные клавиатуры из двух составных блоков, которые давно уже сняли с производства, потемнели от грязи, а надписи на большинстве кнопок стерлись. На столе виднелись следы от кружек с кофе, хотя все личные вещи были предусмотрительно убраны.

Экскурсовод вновь рассказывал о «Пульсаре?12», и даже самые преданные его слушатели заскучали.

Я остановился у кресла оператора — непритязательного на вид, с высокой спинкой и длинными подлокотниками, выглядевшими так, словно к ним приковывали руки. Практические занятия начинались у нас только со второго курса, а до этого мне довелось лишь пройти тест на подготовительных, на котором проверялась способность работать с нейролинком. Впрочем, тогда я ничего не почувствовал, кроме покалывания в висках. Однако сейчас передо мной стоял настоящий терминал, пусть и похожий на рабочее место захудалого дантиста — это был нейроинтерфейс, оператор которого мог выполнять сотни сложнейших действий за микросекунды.

— А можно сесть? — спросил я, прервав тоскливый рассказ экскурсовода об институтском беспилотнике.

Экскурсовод осекся и удивленно посмотрел на меня.

— Вообще мы не должны ничего трогать. К тому же терминалы отключены. Это просто кресло.

— Тогда и бояться нечего, — пошутил я. — Раз отключено, значит точно ничего не испорчу.

Экскурсовод покачал головой.

— Уверен, вы найдете способ! Нет, в самом деле. Это обычное кресло. Посидите, если хотите. Но я вас настоятельно прошу, не трогайте ничего. Вообще ничего.

— Хорошо, — согласился я, но не торопился садиться.

Перед пыточным креслом стоял массивный компьютер в форме триптиха больнично–белого цвета. На левом крыле триптиха выстроились в ряд грубые тумблеры, обозначенные цифрами, а справа тянулись в несколько рядов кнопки с выгравированными на них буквами — как клавиатура в неправильном, алфавитном порядке. Центральная часть терминала представляла собой решетку с широкими прорезями, в которых неприятно поблескивало что–то черное и плотное, как застывший мазут.

Раньше операторов заставляли надевать тугой обруч, который тисками сдавливал голову, но теперь обходились без этого — достаточно было активировать терминал и усесться в кресло.

Я стоял, опираясь рукой о подлокотник, и разглядывал терминал, пока наконец не понял, что в центре управления стало совершенно тихо. Экскурсовод больше не надоедал историями о «Пульсаре», не перешептывались студенты, не слышалось шарканья шагов.

Я обернулся.

Все застыли, как в приступе немого паралича — гид рядом с окном, прижав руку к впалой груди, остальные студенты между столами, у стен, или у двери, оцепенев, точно на мгновенном снимке, — и неотрывно смотрели на меня.

Я почувствовал холодок на спине. Дождь прекратился, но огромное бронированное стекло еще затягивала хмурая пелена.

Я повернул кресло к себе, уперся в подлокотники и стал медленно опускаться. Что–то подо мной скрипнуло, я испуганно вздрогнул, руки с подлокотников соскользнули, и, зажмурив глаза, я упал в кресло — какбудто нырнул в поток кипящей воды.

Комнату залила ослепительная белизна, мышцы разом свело


Книга Синдром отторжения: отзывы читателей