Закладки

Маски духа читать онлайн

коридоре, как его уже зовут на ковер и последний раз предупреждают. А местные писатели стоят тут же, не стесняясь, преисполненные чувства хорошо выполненного долга.

Тут, кстати, в конце сороковых Александр Рекемчук работал. Тоже писатель. Так его умудрились под сурдинку в безродные космополиты записать. Записали его, значит, в безродные космополиты и уволили с работы. Сидит, бедолага, ждет ареста. Никто к нему не ходит, никто на улице не здоровается. И тут – звонок в дверь. Открывает – стоит перед ним местный народный поэт по фамилии, кажется, Попов. Потом вскрылось: этот поэт в свое время подвизался вертухаем на строительстве железной дороги Котлас – Воркута. Геологи нашли на Северном Урале ржавую банку – послание от зэков. А в банке – список всех гадов. И Попов среди них. Но Рекемчук тогда еще этого не знал. Обрадовался – хоть один человек не испугался, пришел навестить. А поэт между тем повел себя странно. Не здороваясь, прошел в квартиру, внимательно осмотрел все комнаты и, не попрощавшись, ушел. Позже выяснилось, что поэту обещали Рекемчука арестовать, а рекемчуковскую квартиру ему отдать. Вот он и пришел посмотреть на будущее жилище. Вот суки! Волк волка не жрет, а писатель писателя – с удовольствием.

Я как-то решил Алшутову помочь и тоже пошутил над прозаиком, чтоб отстал.

– Что же это, – говорю, – дорогой мой, происходит? Сионисты на Ближнем Востоке совсем распоясались, опять войну развязали. А в это время у нас в городе открывают магазин коми-еврейской дружбы. И куда органы смотрят?

Вижу – переполошился.

– Где открыли? Кто открыл?

– Кто, – спокойно так говорю, – не знаю. А где – знаю. За углом.

Прозаик быстро дубленку монгольскую натянул – и бежать. Час не было. Потом является, запыхавшись. С ним еще двое.

– Наврал?

– С чего бы, – отвечаю, – мне врать? За кого вы меня принимаете? Или я меньше вашего радею?

Повели они меня – магазин показывать. Привел я их за угол к комиссионке.

– Вот, – говорю. – «Коми-сионный магазин».

– Стой! – заорал прозаик. – Это же обыкновенная комиссионка.

– Обыкновенная комиссионка, – отвечаю, – слитно пишется. Это каждый прозаик знает. А тут – через дефис.

И пошел.

Слышу, как позади меня те двое на прозаика накинулись. Что, мол, информацию непроверенную приносит от всяких идиотов. Идиот – это, конечно, я. А я, между прочим, хоть и не прозаик, все-таки знаю, как правильно слова писать.

Думаете, помогло? Нисколько. Как стучал раньше, так и продолжал. И тогда Сашка выяснил, что, хотя прозаик числился местным нацкадром, отца у него никогда не было. То есть был, конечно, какой-то заезжий гусар, но его не только прозаик – мать прозаикова не помнит. И вот что Алшутов учудил через своих дружков. Они организовали прозаику письмо из Хайфы со следующим содержанием:

«Дорогой сынок! Знаю, что очень виноват перед тобой и твоей мамой. Но ты уже взрослый и должен понимать, что любовь тоже бывает мимолетной, как северное лето. И вот лето кончилось, сынок, и обстоятельства меня погнали в дальние страны от нужды и потерь. Теперь я ни в чем не нуждаюсь. У меня большой дом и собственный магазин, где продают все необходимое на пейсах. Я состоятельный человек. Но нет рядом со мной наследника. Поэтому приезжай. Я ни на чем не настаиваю: понравится – останешься. А я умру спокойно, зная, что дело всей моей жизни, мой магазин – в надежных руках родного человека. Обнимаю тебя и жду со всем моим нетерпением. Твой папа Бенцион».

Дело было в конце семидесятых, поэтому прозаик, получив такое письмо, тут же побежал с ним в соответствующее ведомство. Но опоздал. У них уже была копия.





* * *


Максимов не приехал в семь, потому что заблудился и уехал не в ту сторону. У них там хитрость такая: если выйдешь из метро налево и сядешь в нужный автобус, то доберешься прямо до крашеных ворот на улице Бориса Вилде, за которыми бассейн с красными рыбками и Синявский с очками на бороде. А если выйдешь направо и сядешь в тот же автобус, то уедешь назад к центру. Максимов вышел направо и уехал к центру. Поэтому в семь он не пришел. Он пришел около девяти.

Расселись они в огромном Марьином кабинете. Розанова в одном углу, Синявский – в другом, а Максимов в третьем. Расстояние между ними не менее пяти метров. Ближе не придвигаются. Разговаривать невозможно, только кричать. Но они и не кричат, сидят молча. Розанова – выжидательно, Синявский – насупившись, Максимов – неловко ерзая. Молчат. Делать нечего – завожу разговор про погоду. Максимов поддакнул – погода, дескать, никакая. И в Москве, говорю, не лучше. Да-да, в Москве тоже плохо. А я вас, кстати, помню, мы ваши стихи печатали. Еще бы! Мне тогда Марья такое учинила, что я не обрадовался и тем двумстам франкам, которые мне Саша Лаврин привез из Парижа в качестве гонорара.

Про погоду, в общем, исчерпали. А я себя, надо сказать, тоже погано чувствую. Прямо как толстовская Анна Павловна Шерер – завожу веретено разговора. И тогда меня осенило: надо их как-то придвинуть. Пошел на кухню, вскипятил чайник, на узком кухонном столе расставил чашки, вернулся в кабинет и объявил:

– Господа! Чайник подано!

И смылся наверх.

Выйдя на кухню и усевшись рядышком за столик, они, наконец, сблизились. И вроде бы больше уже не разлучались до самой смерти Максимова.

А тогда, в уже наступившей ночи, я провожал его до автобуса. Мелкий холодный дождь остужал золотую парижскую осень. От кафе на углу пахло дешевым красным вином. Узкие кривые улочки спали, опустив жалюзи. Им не было никакого дела ни до загадочной и страшной России, ни до судьбы ее постаревших героев. Рядом шел знаменитый редактор, владыка эмиграционной литературы и публицистики Владимир Емельянович Максимов – промокший больной старик, который всю дорогу жаловался на жизнь, на болезни, на чужую неблагодарность. И страшно переживал за судьбу своей далекой суицидной страны, которая к тому времени уже покончила жизнь самоубийством и беспомощно валялась на перекрестке истории.

Фары подошедшего автобуса выхватили его последний раз из темноты и унесли к центру Парижа. Больше я его не видел.





IV. Новогодние причуды




А этот покойник с маской на лице продолжает:

– Конспираторы! – И как-то страшно пошевелил еще не застывшим гипсом. – Думаешь, мы не догадались, кто такой нарцисс Сара?нский?

По спине пробежал вполне ощутимый холодок. И не потому, что они успели вычитать в Библии про иудейского царя. Просто его голос выползал из-под маски, как из преисподней, и нес с собой какой-то нездешний сквозняк.

– Синявский – вот он кто, твой нарцисс Саранский. Потому что сидел именно под Саранском, в Мордовии.

– Саро?нский, – робко поправил я, поежившись.

– Неважно. И что за дурная манера все время прикрываться нерусскими именами? То Абрам Терц, то Соломон Мордовский. Ничего, разберемся. И с пожаром, и с тем, как ты на наших работников с топором кидался.

– А они меня пилой пилили, – неуклюже пожаловался я.

– Они на службе, – отрезал он. И неожиданно процитировал царя Соломона: – «Беги, возлюбленный мой…» Куда это вы бежать собрались? И с кем? От нас дальше тундры не убежишь, запомни. И с самолета снимем, и с поезда. Вместе с Пименовым. Да вам и билета не продадут. Так о чем вы там с ним сговаривались?

– Где?

– Тебе уже говорили: на углу, возле винного магазина.

Ответить я не успел, потому что вошел Шурик, чтобы проверить, как застывает гипс. Я, почувствовав подкрепление, сразу пришел в себя и заявил, что с маской ничего не получится, потому что клиент шевелится и она либо вовсе не застынет, либо застынет неправильно. То есть не отразит особенностей черт его лица. И тогда уже это будет не его маска, а чья-нибудь другая.

– Что же делать? – спросил Шурик, не обращая внимания на клиента, как будто он и впрямь был покойником.

– Надо его привязать, чтобы лежал как на операционном столе. А то не будет ни маски, ни денег.

– Ну, хватит! – сказал покойник и встал, сдирая с лица гипс. – Я передумал. У вас материал бракованный.

– А деньги? – растерялся Шурик.

– Выпишем, – пообещал клиент. – Спецпаек.

И пошел. С ошметками гипса на роже.





* * *


Надо сказать, что с Пименовым разговор, действительно, был. И разговор странный. Револьт Иванович вообще был странноват. Что неудивительно. Две посадки, ссылка и психушка даром не проходят. В психушку он угодил еще в ранней юности, в конце сороковых, когда был буквально влюблен в произведения писателя Максима Горького и зачем-то переписывал целые куски из его романов к себе в блокнот. Кто-то стукнул: мол, пишет чего-то. Пришли, проверили – пишет. И текст подозрительный. На допросах он, естественно, стал ссылаться на Горького, что привело следователей буквально в бешенство. Глумление над памятью великого пролетарского писателя свидетельствовало о глубоком нездоровье подследственного. Поэтому его отправили на лечение. Однако позже, уже из психбольницы, Пименову как-то удалось уговорить этих психов сверить тексты. Оказалось, действительно Горький. Алексей Максимыч. Друг Ленина и жертва врачей-убийц. Пришлось отпустить.

С тех пор молодой Револьт пролетарскими писателями больше не интересовался категорически.





* * *


А тут приехала Инна Лиснянская. У нее стихи в Москве вдруг не пошли, строчки не сложились, и она решила вернуться под Новый год на пару недель на свою переделкинскую дачу, где я тогда, как уже было сказано, коротал свою бездомность. Пейзаж за окном ей надо было сменить. Ну сидела бы и писала. Так нет. Ей показалось, что пол плохо подметен. И схватилась за метлу. А я как чувствовал – ну нельзя ей метлу в руки давать. Особенно под Новый год.

– Не берите, – говорю, – Инна Львовна, метлу. Плохо кончится.

Нет, взяла. И не успела пару раз ею махнуть, как полетела. Летит под потолком, метлой ворочает,

Книга Маски духа: отзывы читателей